Поделиться:

Мамаша идет на войну

Когда моему взору открылась Музыкальная школа имени Синисало, день уже клонился к вечеру. Хотя времени было в обрез, несколько минут я всматривался в эту громаду. В лучах заходящего солнца оно напоминало обломок скалы или средневековую цитадель. Казалось, сами земные глубины изрыгнули на поверхность неправильной формы прямоугольник, дитя кирпича и бетона. Я знал, что прошлой зимой недра каменного дворца стали прибежищем артистов театра «Аd liberum”, оставивших насиженные места в другой части города. Обычно воскресными вечерами огромное здание дремало. Но в тот апрельский день оно словно пробудилось от сна, все проходы и коридоры наполнились гостями. Небольшой театр на короткое время стал сердцем школы, публика двигалась по лестницам как потоки крови по артериям. Зрительный зал наполнился до отказа: желающих увидеть спектакль «Мамаша Кураж и ее дети» оказалось немало.

Кроваво-красный занавес поднялся, и сцена превратилась в огромное окно в мир почти четырехсотлетней давности. На календаре стоял 1620 год, вся Европа горела в огне Тридцатилетней войны. Это было время шпаг и мушкетов, наемников-ландскнехтов и торговок-маркитанток. С одной из них зрители познакомились в первом же действии. Со скрипом появилась на сцене необъятных размеров повозка с товарами, а уже за ней крепкая баба, заявившая с усмешкой: «Где война, тут и я». Таково было кредо Анны Фирлинг, бесшабашной удалью заслужившей прозвище Мамаши Кураж. Войной она кормилась и зарабатывала на жизнь, война опустошала ее повозку, давая взамен звонкую монету. Но вот однажды сама война явилась к торговке на огонек под видом двух вербовщиков солдат. Покинули Мамашу они уже втроем: ее старший сын Эйлиф пожелал понюхать пороха. Все протесты матери заглушил мощный рык капрала: «Если хочешь от войны хлеба, сперва дай ей человечьего мяса!».

Шли годы, и война, подобно лесному пожару, охватывала все новые земли. В самом сердце этого исполинского костра саламандрой изгибалась Мамаша Кураж со своим неизменным возком. У нее, как у царицы, даже имелась своя свита: младший сын Швейцарец, дочь Катрин, невесть как прилепившийся к семье повар и священник, становившийся то католическим, то протестантским, в зависимости от обстановки. Впрочем, в этой компании вопросы веры никого не интересовали. Гораздо важнее было добыть себе пропитание и суметь выжить в ощетинившемся штыками мире.

О Боге вспомнили лишь когда Швейцарец с полковой казной угодил в лапы к неприятелю. Выкупить его Кураж могла, только продав все имущество до нитки. Но пока материнский инстинкт боролся в ней с корыстолюбием, окрестности огласила барабанная дробь – предвестница расстрела. Тщетно священник сотряс воздух яростной и бессмысленной молитвой: небеса остались глухи. Смолкли барабаны, грянул залп, и на сцену вынесли тело юноши, изрешеченное пулями. При виде кровавой ноши мать лишилась чувств.

Ненамного пережил брата и Эйлиф. Смерть настигла героя многих сражений в мирное время, а пули в него всадили свои же солдаты. Когда католики и протестанты, пресытившись убийствами, заключили хрупкий мир, Эйлифу вздумалось вломиться в чужой хлев. Но то, что на войне считалось подвигом, ныне обратилось в мародерство. В назидание всем прочим неудачника расстреляли на пустыре. На сей раз матери не пришлось рыдать над телом убиенного. Она так и не узнала, что стало с сыном. Под напором взаимной ненависти и вражды мир рухнул, как карточный домик, и Мамаша Кураж вновь полетела по Европе на крыльях колючего военного ветра.

Этот же ветер унес спутников маркитантки, точно опавшие листья. Где-то в пути отстал священник, исчез, чтобы больше не появляться. Полковой повар, устав от скитаний, остепенился и открыл свой трактир. Лишь мать и дочь продолжали странствовать по истерзанному войной континенту. Как-то холод и непогода загнали их на постоялый двор близ большого города. Но едва на мир, уставший от резни и выстрелов, спустилась ночь, как в трактир ворвались вражеские ландскнехты. Они вытряхнули из постелей семью трактирщика; он сам, его жена и дети в ночных рубашках походили на мертвецов в саванах. Угрозы солдат тут же довели селян до животного страха, и отец семейства согласился показать тайную тропу к городу.

Отряд уже готовился выступить, когда ночную тишину разорвал оглушительный грохот, доносившийся, казалось, с самого неба. Словно разверзлись хляби небесные, и разгневанное божество желало обрушить гром и молнию и на мясников-солдат, и на Иуду-трактирщика. Но это был лишь стук барабана, звучавший с крыши дома. Узнав о ночном налете, дочь Мамаши Кураж подняла тревогу. Это стоило ей жизни: во тьме раздался мушкетный выстрел, и секунду спустя бездыханное тело Катрин рухнуло на землю. Но своей цели она достигла. В городе зажглись огни, и ландскнехты поспешили раствориться во мраке.

Убитую Катрин вынесли во двор, и мать скрючилась над ней. Ни звука не слетело с ее губ, ни единой слезинки не показалось на лице. Где-то неподалеку слышался жалкий, невнятный лепет хозяев постоялого двора: уговоры, просьбы, увещевания… Они ничего не значили, доходя, будто из иного мира. А в том, реальном мире, пожравшем детей маркитантки, пропахшем порохом, пропитанном кровью, не было места слабым. Вдалеке раздалась мерная поступь солдат. Армия шла на войну. И поднялась на ноги Анна Фирлинг. И сдвинула с места телегу. И зашагала по дороге вслед за звуком боевой трубы, не вспоминая о прошлом, не думая о будущем, не видя ничего кроме дальнего, извилистого пути под ногами.

Вы не можете оставлять комментарии